Всякий раз, просматривая списки букеровских номинантов, волей-неволей вспоминаю ленинскую сентенцию: «Может быть, это жестоко, но “чем хуже – тем лучше” – это лозунг момента». Жюри «Русского Букера» из года в год воплощает в жизнь названный принцип с бессмысленной и беспощадной жестокостью по отношению к читателю. Вспомните: в 2007-м премия была присуждена «Матиссу» Илличевского – сколь невразумительному, столь и претенциозному. В 2008-м лавры достались елизаровскому «Библиотекарю» – злобной истерике полуграмотного люмпена. В 2009-м на верхнюю ступеньку пьедестала взобралась Чижова с «Временем женщин» – невнятными и надрывными причитаниями по поводу и без.

Знамо дело, надежда – мать дураков. Особенно на подобном фоне. Но – чем черт не шутит? – хотелось верить, что 2010-й станет исключением из правила. В особенности – после откровений председателя жюри Р. Киреева: как жаль, что не смогли мы отдать должное всем достойным произведениям…

Разумеется, ожидания пошли прахом еще на стадии формирования лонг-листа. Достойной прозы ничуть не прибыло, – как раз наоборот, количество ее упало до критического минимума. На смену ленинской цитате сама собой явилась пушкинская: «Уж не пародия ли он?»

Что ж, жюри постаралось сделать «Букера» пародией – не за страх, а за совесть. Надо бы перечислить всех высоких судей русской словесности поименно: страна должна знать своих героев. Итак: Руслан Киреев, Марина Абашева, Мария Ремизова, Валерий Попов, Вадим Абдрашитов. Именно этим достойным людям мы обязаны появлением живых классиков. Кое с кем из последних сейчас познакомимся.

1.ДОВЛАТОВ В ДЕРЬМОВОМ СОУСЕ

(А. Аствацатуров, «Люди в голом». – М.: «Ad Marginem», 2009)

Все жанры хороши, кроме скучного. Потому эгобеллетристика (на языке оригинала – «ватакуси сёсэцу») сама по себе никаких нареканий не вызывает. Пиши на здоровье, коли есть о чем, – тогда, бог даст, получится «Жизнь идиота». А коли не о чем – не взыщи, выйдет более или менее отточенная банальность. Скорее всего – менее отточенная. Потому как весь запас отточенных банальностей исчерпал русский первопроходец жанра Довлатов.

Тем не менее у ефрейтора Довлатова, на зависть лейтенанту Шмидту, объявилась куча самозваных сыновей: Веллер, Ильянен, Малатов… и не только.

Пуще прочих ефрейторских детей повезло доценту-филологу Андрею Аствацатурову. Его роман «Люди в голом» моментально стал притчей во языцех, в 2009 году вошел в шорт-лист «НОСа», а в 2010-м – в шорт-лист «Нацбеста» и лонг-лист «Русского Букера».

Правда, определение «роман» к «Людям в голом» вряд ли применимо. По признанию автора, первая часть книги органически возникла из записей в ЖЖ (уже страшно); в основу второй легли филологические размышления (еще страшнее). Так что сюжет, композиция и другие формальные атрибуты литературы здесь отсутствуют. Внятного финала, и того днем с огнем не сыскать…

Ситуацию усугубляет на редкость скудный жизненный опыт Андрея свет Алексеевича: учеба в школе, учеба в университете, работа в том же университете. Ничтожно мало, чтобы глаголом жечь, – хоть бы в армию для разнообразия сходил, что ли. Или по бабам. Но даже сия чаша счастливо миновала тепличного паренька. В результате сказать Аствацатурову совершенно нечего, и он страницами нудно пересказывает своего протагониста:

«У меня появился друг. Звали его Миша Старостин. Белобрысый худенький мальчик, небольшого роста. Очень шустрый и самостоятельный… И вот я преподаю литературу, читаю лекции. А Старостин сидит в колонии строгого режима».

(Ср. в «Чемодане»: «Я лет с двенадцати ощущал, что меня неудержимо влечет к подонкам. Не удивительно, что семеро из моих школьных знакомых прошли в дальнейшем через лагеря. Рыжий Борис Иванов сел за кражу листового железа», и проч.)

«– Скажите, – начал Плавскин, – кого Данте поместил в последний круг Ада?..

– Вот этого я как раз не знаю, – сразу же бодрым голосом ответил студент, давая понять, что все остальное он, конечно же, знает, а вот именно этот, так сказать, “фактик” как раз из виду и упустил».

(Ср. в «Наших»: «Вызвали дядю Романа. Он шагнул к столу, вытащил билет и прочел: “Творческий путь Грибоедова”.

– Вай! Горе мне! – крикнул дядя. – Именно этого я не учил».)

А что, дешево и сердито: покойник претензий не предъявит. С живыми сложнее. У них семьдесят седьмая вода на довлатовском киселе способна вызвать лишь скуловоротную зевоту. Понимая это (филолог же!), Аствацатуров время от времени напяливает рыжий парик, мажет румянами щеки и принимается тупо хохмить. В основном на фекальные темы:

«Если ты двоечник – веди себя тихо и писаться не смей! А если отличник, вроде вашего Леши Петренко, то ссы и сри в штаны сколько душе угодно».

«Акакий Акакиевич, Описий Описиевич».

«Туалеты ничем не хуже экскрементов. Даже лучше. Прежде всего у каждого из них имеется своя политическая платформа. А экскременты, кстати, совершенно деполитизированы. Ленин, правда, называл интеллигенцию «жидким говном», но это, скорее, метафора. Значит так… Бывают туалеты-патриоты, туалеты-либералы, туалеты-леворадикалы, и реже – туалеты-олигархи».

«Она похожа на обоссанного коня, когда бывает в трезвом виде, а когда накурится и разденется, то на обосранного».

Мало-мальски сведущий психиатр после такого словоизвержения заподозрит у пациента А. синдром Ла Туретта, шизофрению или прогрессивный паралич. Но рецензенты с психиатрией знакомы слабо, а потому в один голос уверяют: Аствацатуров прирожденный юморист. Да что вы, право! Грех над убогим потешаться…

Довлатовские объедки под дерьмовым соусом – не ахти какой деликатес. А когда тебя ими потчуют на первое, на второе и на десерт – тем более. Однако и это, вот вам крест, еще цветочки. Ко второй части запас экскрементов предательски истощается. Но, по закону сохранения массы, г-на сочинителя одолевает жестокий словесный понос. Так что прошу всех заранее принять мои искренние соболезнования. Короче, хватай мешки, вокзал поехал: «Уши тех, кто сейчас передо мной, и тех, кто читает этот текст, весьма разнообразны. Можно даже составить их классификацию. Уши большие, напоминающие листья лопуха, и уши маленькие, наподобие пятирублевой монетки; уши, оттопыренные, как параболические антенны, и уши, аккуратно и несмело прижавшиеся к черепу; уши твердые, как решения нашего правительства времен Брежнева, и уши мягкие, рахитичные, неуверенные в себе, как преподаватели вузов; уши мясистые с крупными мочками, как спортсмены‑тяжеловесы, и уши тонкие, прозрачные, словно балерины; уши нахальные с торчащими из них пучками волос и уши робкие, пытающиеся скрыться под шевелюрой…».

Стряхнув с развесистых ушей лапшу, спросим: так о чем, собственно, книжка? Андрей Алексеевич любезно разъясняет: «В “Людях в голом” главным нервом была идея экзистенциальной заброшенности человека». Блин, а мужики-то не знают… Неужто мы где-то что-то упустили из виду? Ах! Вот она, экзистенциальная заброшенность во всем своем душераздирающем трагизме: «У Гриши на даче туалет уличный. Старый, с гнилыми досками. Толик уселся – доски под ним и не выдержали, проломились. Ну и все… Выбраться не смог – пьяный был. Наверное, звал на помощь. Да разве кто услышит. Все на рогах, пьянющие. С девками. Магнитофон орет. Хватились только на следующий день. В общем, поздно уже было».

Впрочем, самому Аствацатурову подобная горькая участь не грозит: он непотопляем, как и любимый им продукт человеческой жизнедеятельности. На сайте правительства Москвы «Люди в голом» названы образцово-показательной литературой. Автор, вдохновленный многочисленными лычками, работает над сиквелом (рабочее название – «Скунскамера»). Одно утешение: до букеровского шорт-листа А. А. так и не добрался…

2. КОЛОБОК ПО ИМЕНИ ФРАНКЕНШТЕЙН

(М. Петросян, «Дом, в котором…». – М., «Livebook/Гаятри», 2008)

Сто пять лет назад большевики сформулировали железобетонный императив: литература должна стать частью общепролетарского дела. СССР приказал долго жить лишь de jure. Оттого отечественная изящная словесность и поныне – часть обще-какого-то-там дела и далеко не последняя площадка для политических игрищ. Во имя нежной дружбы с Януковичем виблискує на нашому літературному небосхилі жовто-блакитна зірка Ульяни Гамаюн. Во имя русского влияния в Закавказье обласкана и зализана до сального блеска Петросян: «Русская премия», номинации на «Большую книгу» и «Нацбест», а теперь и шорт-лист «Русского Букера».

Раз уж к слову пришлось: с Петросянами России никогда не везло. Один (который Камо) терроризировал царя-батюшку эксами. Второй (который Евгений) донимает телезрителя бородатыми анекдотами. А тут еще одна на нашу голову, будто прежних мало…

Русский человек отродясь не умел мыслить критически: нам кто ни поп, тот и батька. При слове «Петросян» по-неандертальски наивный читатель бьется в радостной истерике. Рецензенты – те умнее: дружно имитируют восторг. Но не всегда удачно: литераторы все-таки, а не актеры. И потому неизбежно проговариваются. Быков, к примеру, начал за здравие, а кончил за упокой: «Это произведение во всех отношениях монструозно». Да полноте, Дмитрий Львович, зачем же по-французски? Давайте без обиняков, на языке родных осин: чудовищно.

Замечу: никто из рецензентов не рискнул пересказать сюжет книги про подростков-инвалидов. Ибо невозможно пересказать миску безвкусной столовской овсянки. Герои сомнамбулически бродят туда-сюда-обратно («из Отсюда в Не Сюда», уточняет М. П.). Выясняют отношения – долго и нудно, как политики на ток-шоу. Время от времени преображаются во что-нибудь нездешнее. И постоянно предчувствуют некие Великие События, которые на поверку не стоят выеденного яйца. А что вы хотели? Мариам-джан – художник-аниматор, но отнюдь не сценарист…

Видимо, этому обстоятельству следует приписать и тотальное отсутствие какой-либо психологии у персонажей. Вместо людей из плоти и крови Дом населен плоскими картонными марионетками. Их ни много ни мало 123, и все на одну колодку – ручки-ножки-огуречик. И все с зоологическими кличками: Акула, Бабочка, Бурундук, Волк, Гиббон, Дронт, Ехидна, Конь, Краб, Кролик, Лось, Москит, Муха… и далее по алфавиту. Надо обладать поистине компьютерной памятью, чтобы не заплутать в этом зоопарке львов, орлов и куропаток. Назовите навскидку пять отличий (внешние не в счет), скажем, между Курильщиком и Шакалом Табаки. При благополучном исходе дела ставлю коньяк. Но не питайте бесплодных надежд на халяву: вероятность равна десятичной дроби с нолем в периоде. У всякого героя за спиной маячит кукловод, всяк говорит чужим голосом: много вы знаете подростков, цитирующих Йейтса?

Роман удручающе вторичен. Петросян, не мудрствуя лукаво (воспользуюсь метафорой Р. Арбитмана), по всем амбарам помела, по всем сусекам поскребла и вылепила чудный колобок – на зависть Франкенштейну. Дом напоминает то ли школу Пенси, то ли Хогвартс, то ли Зазеркалье: того и гляди в соседней комнате захрапит Экли, из ближайшего унитаза вынырнет Плакса Миртл, а со стены навернется Шалтай-Болтай… Впрочем, список литературных протагонистов тут куда внушительнее, под стать самому 900-страничному фолианту: кроме Сэлинджера, Роулинг и Кэррола в реестре значатся Дяченко, Бах, Кизи, Гейман, Гальего, Крапивин, Киплинг, Веллер и прочая, прочая, прочая. В сущности, перед нами не книга, а цитатник. Чем мусолить этот циклопический ворох вторсырья, не лучше ли перечитать оригиналы?

«Дом, в котором…» – на редкость топорная работа. Банальность сама по себе не страшна: кто из нас Богу не грешен да царю не виноват? Невыносимыми трюизмы становятся, будучи изложены убогим языком, – а здесь как раз тот самый случай. Ухо режет кошмарная звукопись: «упоминающийся», «пустующий», «поедающий», «находившиеся», «исчезнувший», «игравших»… Странице этак на 20-й от неистребимых вшей во щах начинает тошнить. Тошноту то и дело усугубляют стилистические огрехи: то тавтологии («душный парфюмерный дух»), то плеоназмы («кривые ятаганы», «косолапые ступни»). Не избегла Петросян и откровенных маразмов, почему-то все больше про черепа: «двуглавый череп» (?!), «череп, усохший от долгого пребывания в могиле» (??!!). К стилистическим достоинствам книги следует отнести почти полное отсутствие красивостей. Ибо те, что в наличии, отменно неуклюжи: «Он думал о бродящих по лесам лосях с рогами, кружевными, как дубовые листья». Барышня, судя по всему, ни дубов, ни лосей в глаза не видала. Критики, однако, в восторге. «Написан “Дом...” талантливой рукой, написан на хорошем русском», – утверждает В. Топоров. Оставим на совести мэтра.

Last but not least. Вопрос школярский, но отнюдь не праздный: что автор хотел сказать своим произведением? Сознаюсь: в этой басне я морали не обнаружил. В непонятках пришлось обратиться за подсказкой к господам критикам: авось хоть кто-то привел путаные фантазии 40-летней отроковицы к одному знаменателю. Я едва не потонул в нестройной разноголосице мнений: «абсолютизация подростковых проблем и мистические заморочки» (Немзер), «мир чистого сверхчеловека, погруженного в свои проблемы» (Быков), «прощание с детством» (Дейниченко), «книга-ритм, который рвется в бесконечность» (Караев)… и так до бесконечности, уж простите дурной каламбур. Принято считать подобный разнобой свидетельством авторской одаренности; я же смею думать, что это признак откровенной невнятицы авторских высказываний. По воле интерпретатора аморфный текст принимает какой угодно смысл. Как ни странно, подтверждение нашлось у того же восторженного Караева: «В таких книгах нет и не может быть никакой Идеи». А потому «Дом, в котором…» есть фикция, – отсюда и разночтения. Это длину исчисляют метрами, а вес килограммами. Фикцию можно измерять чем угодно: философией, религией, политикой… да хоть попугаями, по примеру героев Остера.

Быковым я начинал, им и закончу: «Говорить о недостатках этой книги так же странно, как критиковать походку сиамских близнецов, у которых одна нога на двоих». Словом, не стреляйте в пианиста, он играет как умеет. Дивный критерий оценки живых классиков: со скидкой на убожество!

А если уж так дорожите российско-армянской дружбой – право слово, лучше б Нарекаци переиздали да пропиарили с той же помпой…

3. ХИНКАЛ НА УШАХ

(Г. Садулаев, «Шалинский рейд». – Журнал «Знамя», №1–2, 2010)

Коли уж взялся я потрошить букеровских номинантов, то обязан помянуть незлым, тихим словом и нежно любимого Германа Садулаева. Ибо его роман «Шалинский рейд» в шорт-листе премии – на страх читателю и к вящей радости ласковых критиков.

Будь моя воля, все наши белинские получили бы удостоверения кондитеров шестого разряда. Оцените: «“Шалинский рейд” читать интересно и полезно» (С. Беляков), «умеренный, но несомненный литературный дар» (В. Топоров), «небезосновательная претензия на эпичность, на новое слово о чеченской войне» (А. Латынина). После этакой бисквитно-кремовой аттестации не захочешь, да прочтешь: а ну как и впрямь новый Гоголь явился?

«Шалинский рейд» – история Чечни с 1996 по 2005 год, рассказанная от лица полевого командира Тамерлана Магомадова: «Я маленький человек. Я не был генералом, не был политиком, даже рядом с ними оказывался редко. Я жил в своем маленьком городе, на самом деле селе, в Шали. Я видел только то, что происходило в Шали, – и то не все видел, конечно».

Преамбула как будто сулит окопную правду. Но загодя советую стряхнуть с ушей лап… ах да, хинкал. В романе из 60000 слов Шалинскому рейду отведено 2100 – тридцатая часть текста. Так что сюжета здесь ровно столько же, сколько говядины в сосисках Мухосранского мясокомбината. Но соевый белок, эмульсия, крахмал, глутамат – это завсегда пожалуйста…

Построчные гонорары в России никто не отменял. Потому перед хронически штатским сочинителем встала геркулесова задача: разверстать свои скудные военные познания до размеров книги. Есть у меня подозрение, что Г. С., не мудрствуя лукаво, обложился старыми газетами и ну валять шершавым языком плаката:

«Двадцать четвертого марта началось общее наступление группировок федеральных войск “Север” и “Юг” на Гудермес и Шали. По плану командования 324-й мотострелковый полк должен был продолжать демонстративные наступательные действия в районе Чечен-Аула, чтобы отвлечь силы и внимание противника от главного удара 503-го мотострелкового полка с запада, а также от второго удара силами 506-го мотострелкового полка с противоположного, восточного направления».

«Четырнадцатого марта вышел указ Масхадова о создании Министерства государственной безопасности ЧРИ. В новое министерство вошли: Служба национальной безопасности (СНБ), Управление по борьбе с похищениями людей (УБОПЛ), Управление безопасности на транспорте и другие спецконторы. Главой МГБ стал бригадный генерал Турпал-Али Атгериев, вице-премьер Кабинета министров, куратор силовых структур, правая рука Масхадова».

И вот так – страницами, до жестокой оскомины. Но и газетная подшивка рано или поздно кончается. Тогда начинается пафос. Само собой, он есть у всякого писателя. Скажем, пафос Лермонтова – тотальное разочарование, пафос Достоевского – напряженное богоискательство… Но пафос Садулаева – это пафос. Судорожный, надрывный пафос провинциального трагика. Цитаты из передовиц склеены визгливой, сплошь из банальностей, риторикой:

«Раньше все люди были каннибалами, и это, наверное, тоже было необходимо, чтобы человечество могло выжить в том, голодном и враждебном мире. Но потом, потом научились сеять злаки, приручили коров, есть друг друга стало совершенно не обязательно!.. Ведь все меняется, и мы карабкаемся из ада на свет!»

«В Советском Союзе была любовь. И был секс, но чистый, непорочный, первозданный. Таким сексом занимались Адам и Ева в раю до грехопадения. Я думаю, они занимались сексом. Распните меня, богословы всех толков, но первые люди в раю занимались сексом, я буду утверждать это и на костре инквизиции».

О кунак мой Герман ибн Умаралиевич! Об одном прошу тебя: не говори красиво!

И наконец, оружия любимейшего род – однородные члены в таком изобилии, что текст местами смахивает на товарно-транспортную накладную:

«Лучшее место в Чечне, где журналисты могли бы спрятать Усаму бен Ладена, Саддама Хусейна, Адольфа Гитлера, снежного человека, лохнесское чудовище, марсиан и троллей, – это лагерь Хаттаба».

«У меня сколиоз, радикулит, гастрит, панкреотит (орфографическая ошибка автора – А. К.), сердечная недостаточность, ЗЧМТ и т. д., и т. д… Это ночевки на холодной земле, тяжелые рюкзаки и сумки с боекомплектом, сухие пайки, травмы, контузии, отравления, стрессы».

«Хаттаб скоро умер от отравления. Как имам Али ар-Рида, как халиф Умар II, как Балдуин III Иерусалимский, как папа римский Климент VII и Эрик XIV, король Швеции; как император Лев IV Хазар, умерший от короны предшественника, пропитанной трупным ядом; как император Роман II Младший, отравленный собственной женой; как Владислав, король Неаполя; как Антипатр Идумеянин, как Степан Бандера, как Александр Литвиненко».

Такая вот не слишком изящная словесность: крахмал, глутамат, эмульсия. Думаю, уже ясно, что военный прозаик Садулаев (воспользуюсь его же приемом) – далеко не Астафьев, не Бондарев, не Симонов, не Барбюс, не Ремарк, не Хемингуэй… Но вполне достойная компания другим букеровским финалистам.

Все остальное в «Шалинском рейде» также заслуживает букеровского шорт-листа. Тут тебе и аморфный главный герой: пьющий мусульманин и пацифист в майорском чине. Тут тебе и невыносимо тусклые второстепенные персонажи, что различимы лишь по именам. Тут и сюжет, издохший в эмбриональной стадии развития. Тут и дурацкие шарады в пелевинском духе: то ли речь о реальных событиях, то ли все это бред Магомадова, больного маниакально-депрессивным психозом. Тут и жанровая невнятица: то ли репортаж, то ли эссе, то ли средней руки рассказец, тщательно размазанный до восьми авторских листов. А кроме того, соблюден главный критерий всей российской премиальной беллетристики: бл…дословие вместо литературы.

А напоследок я скажу… вернее, спрошу: чего ради господа издатели и критики с упорством ваххабитов шестой год подряд терроризируют нас Садулаевым?

Ответ – опять же! – вне изящной словесности, в политической плоскости. Россия не зря объявила себя правопреемницей Советского Союза. А потому национальная квота в нашей литературе неистребима. Тем паче если речь о чеченцах. Об этом со спартанской прямотой заявил В. Топоров: «Сегодня Чечня замирена (в большей мере, чем иные кавказские республики), но до ее возвращения в культурное пространство России еще далеко. Тем более следует приветствовать “Шалинский рейд” Садулаева». В переводе на разговорный русский это значит: мели, Емеля, твоя неделя, – а фанфары и лавры обеспечены пятой графой. Нохчи пешы исчо!

4. ВЫСОКАЯ ГРУДЬ В КОКОШНИКЕ

(Е. Колядина, «Цветочный крест». – Журнал «Вологодская литература», № 7, 2010)

Роман Елены Колядиной «Цветочный крест» напечатан в журнале «Вологодская литература» и пока не имеет глянцевого переплета 7Бц, престижного издательского логотипа на обложке, ISBN и тому подобных атрибутов литературного мейнстрима. Впрочем, надо полагать, все это не за горами: порукой тому букеровский шорт-лист.

Практически синхронно текст Колядиной был объявлен порнографическим и в высшей степени антиклерикальным. В общем, интерес просвещенной публики «Цветочному кресту» обеспечен. Несмотря на пресловутые «многа букоф».

О чем может писать бывший корреспондент Cosmo и по совместительству феминистка? Вестимо, о том, сколь горька была бабья доля без Эрики Йонг и Маши Арбатовой. Действие романа начинается в 1671 году – очень прошу запомнить дату, она нам еще пригодится. Во времена оны бе в вологодском граде Тотьме некий иерей имянем Логгин. И позри оный Логгин красоту духовныя дщери своея Феодосии и зело возжела учинити сию отроковицу паче всех праведною. Реченная же Феодосия падеся в сеть блуда, но после нача излиха плакати окаяннаго своего жития деяний и в велицем покаянии уреза ножем похотник свой. Люди же, слышавше то, нарицаша ея святою. Иерей же Логгин возбрани им сие и преда Феодосию огненному сожжению.

Синопсис, как видите, особого отторжения не вызывает. Но дьявол, как известно, – в деталях. А детали тут таковы, что хошь святых выноси. Тотьма, если верить писателке, на редкость странное место. Здешние жители умеют топорщить глаза (здесь и далее цитаты). У тотьмичей узорные брови, каурые ляжки и шебуршавые ладони. Народ тут весьма продвинутый: в XVII веке лихо оперирует словами «клиентура», «атмосфера», «радиус», «зарплата», «администрация» и т. д. И, что уж вовсе уму непостижимо, цитирует Некрасова («топор дровосека») и Добрынина («не сыпь мне соль на раны»).

Ай да Тотьма! Там чудеса, там леший бродит… Впрочем, авторессу это нимало не смущает. Только послушайте, как г-жа Колядина живописует свои подвиги на ниве исторической прозы: «Я уделяла много внимания реконструкции языка той эпохи, как мне он виделся. Я сознательно подыскивала и употребляла слова, которые сегодня ушли из русского языка или поменяли значение. Очень хочется, чтобы этот язык стал приятным открытием для читателя».

В реалиях XVII века Е. К. смыслит столько же, сколько я в квантовой механике. А потому открытий чудных в «Цветочном кресте» – вагон и маленькая тележка. Хватит и нам, и внукам-правнукам:

«Матрена подтянула обсыпанную зажаристой манной крупой ржаную рогульку с картофелем».

Картофель? На Руси?! При государе Алексее Михайловиче?!! Холоднокровней, Маня: это еще цветочки.

«В пост, наевшись скоромной пищи и напившись хмельной сулемы, блудила в задней позе со всей кровосмесной мужеской родней и женскими подругами».

Вот уж не думал, что сулема, она же токсичная двухлористая ртуть, – алкоголь. Да еще и со свойствами афродизиака. Спасибо барышне, вразумила. Но пробовать все равно не советую.

«А за то, что спор затеваешь да в святых церковных стенах поминаешь елду – сиречь мехирь мужеский, да манду – суть лядвии женские, налагаю на тебя седьмицу сухояста».

«Манда – cunnus» (Этимологический словарь Фасмера). «Лядвея – “ляжка”» (там же). Это еще почище допетровской картошки. Вот уж воистину пришей к манде рукав…

Впору закрыть тему, дабы не превращать рецензию в историко-филологический лекторий. Скажу лишь, что тотьмичи в 1671 году расплачиваются кунами, вышедшими из обращения в начале XV века, а речь персонажей пестрит аористами, благополучно забытыми в XIV cтолетии. И прочая, прочая, прочая.

Колядина, по собственному ее признанию, за работой любит хлебнуть кофе с коньяком. Право слово, умерить бы ей дозу… Хотя и это вряд ли поможет: безнадежный случай. Паузы между несуразицами по самое некуда заполнены термоядерной смесью французского с вологодским:

«Матрена захватила кусок пирога с морковью, нарочно оттягивая кульминацию кровавой драмы».

«Путила дрогнул, и щегольской сапог его даже сделал движение, предшествующее если не позорному бегству, то дипломатичному отходу в сугробы».

«Феодосья Ларионова, выходи! Ты арестована по обвинению в богоотступничестве, идолопоклонстве, колдовстве и глумлении».

Боюсь, и эти перлы не дают полного представления о языке романа, – а там парфюмерно-косметическая школа Cosmo предстает во всей красе:

«Как весенний ручей журчит нежно, подмывая набухшие кристаллы снега, сияя в каждой крупинке агамантовым отблеском, плеская в слюдяные оконца ночных тонких льдинок, отражая небесный свод и солнечные огни, так сияли на белоснежном лице Феодосии голубые глаза, огромные и светлые, как любовь отца Логгина к Богу».

«Глаза Истомы были синими, как шелк, на котором Феодосья вышивала золотом карту мирозданья. И сияли его очеса, словно в синеву просыпались крошечные сколки золота. И льдинки весенние крошились в его зеницах. И осколки хрусталя рассыпали бесшабашные многоцветные искры. Борода Истомы вилась хмельными кольцами цвета гречишного меда. Кудри его выбивались из-под низко надвинутой шапки тугим руном и пахли, мыслилось Феодосье, имбирным узваром».

«В кровяной жиле у Феодосьи застучало, и в тот же миг затрепетала жила подпупная, и закипело лоно, словно полный рыбы невод».

Справедливости ради должно сказать, что литераторы такого сорта в нашем богоспасаемом отечестве неистребимы. На заре ХХ века над ними потешался Аверченко: «Боярышня Лидия, сидя в своем тереме старинной архитектуры, решила ложиться спать. Сняв с высокой волнующейся груди кокошник, она стала стягивать с красивой полной ноги сарафан». В 1910 году это было пародией. Сейчас оно активно претендует на звание классики…

Однако претензий к авторессе у меня, по большому счету, нет. Эка невидаль: роман слепила из того, что было, – не она первая, не она последняя. Выставила себя честному люду на посмешище – так это ее личная драма. Кто в этой ситуации не на шутку озадачивает, так это члены букеровского жюри. Ибо пути их, под стать господним, неисповедимы. Говорят, в шорт-лист «Цветочный крест» попал по личному настоянию В. Попова, с загадочной формулировкой: «За продуктивный запах навоза».

Колядина сейчас в поте лица трудится над сиквелом к своему шедевру: «В начале романа-продолжения я объясняю читателю, что Феодосья спаслась благодаря чуду: на Тотьму находит багровый туман, все решают, что это пожар, бросаются по домам спасать свои вещи, и героине удается избежать смерти. Во второй книге она уезжает в Москву». В общем, принесли его домой, оказался он живой. И еще неоднократно выйдет зайчик погулять. Show must go on!

фото Владимира Медовкина (Братск)

Александр Кузьменков библиография