«Лицензия по тревоге»: как спор о жизненно важном препарате стал экзаменом для рынка патентов

Сделка сорвалась на последней детали: производитель оригинального лекарственного препарата требовал «классическую» лицензию, российский дженерик-партнёр ссылался на чрезвычайные обстоятельства. Когда торговля аргументами зашла в тупик, государство включило «красную кнопку» — разрешило использовать запатентованную технологию без согласия правообладателя с выплатой вознаграждения. Так началась история, которую в отрасли быстро окрестили кейсом на выживание: редкое испытание для того, как работает патентная компания в форс-режиме и что именно может отстоять патентное бюро в условиях жёсткого давления на цепочки поставок.

Смысл правового механизма оказался неожиданно прост. Статья 1360 ГК РФ допускает использование изобретения без согласия правообладателя «в интересах безопасности» при условии выплаты соразмерной компенсации. Это не отменяет исключительное право (оно, как и прежде, охватывает изготовление, применение, предложение к продаже и иные способы из п. 2 статьи 1358 ГК РФ), но временно отодвигает «вес» согласия — ради публичного интереса. Правообладатель не лишается статуса, у него остаются инструменты контроля и права на выплату, а контролирующие органы — обязанность формально оформить решение и уведомить участников. Именно на эту конструкцию опёрлись регуляторы, когда рынок лекарств начал «задыхаться».

Дальше — предсказуемый конфликт интересов. Представлявшая правообладателя патентная компания пошла в суд: по её версии, принудительное разрешение подменяет рынок административной волей, а значит, нарушает п. 1–2 статьи 1229 ГК РФ — исключительное право предполагает согласие правообладателя на любые способы использования. Защита дженерика отвечала по делу: государственная «чрезвычайная» лицензия — это отдельный, допустимый законом режим, а компенсация является не милостью, а обязанностью. Верховная инстанция расставила акценты: сам по себе механизм статьи 1360 ГК РФ правомерен, при его применении суды проверяют лишь процедурную корректность и соразмерность вознаграждения. Никакого «экспроприирования» прав не происходит — действует особая форма использования в общественных интересах.

Эта развилка важна для практики: в российском праве сосуществуют два схожих по звучанию, но разных института. Первый — «чрезвычайный», по статье 1360 ГК РФ, когда толчок исходит от государства и мотивирован охраной жизни и здоровья (при этом правообладателю платят). Второй — классическая принудительная лицензия по статье 1362 ГК РФ, когда суд может разрешить использование изобретения из-за его длительного неиспользования или недостаточного использования правообладателем. В спорном кейсе работал именно «чрезвычайный» маршрут, и попытка смешать конструкции не сработала: суд проверял не экономическую целесообразность, а соблюдение условий режима и реальность публичного интереса.

Параллельно крутилась «денежная шестерня». Сколько платить и как считать «соразмерность» — вопрос болезненный. Здесь на первый план вышла компетенция патентного бюро, представлявшего дженерика. Аудит цепочки стоимости, расчёт роялти с учётом объёмов и соцзначимости, аргументация по экономике производства — всё это понадобилось, чтобы обосновать выплату и сформировать устойчивый к оспариванию диапазон. Судебная картина подтвердила логику: в рамках статьи 1360 ГК РФ компенсация не превращается в штраф для изобретателя и не может быть символической для производителя; она должна отражать рыночные реалии и публичную цель, ради которой включён режим. Факт обязательства по выплате подтверждён и в профессиональных обзорах практики.

Интересно, как в споре повели себя стороны с точки зрения доказательств. Правообладатель давил на приоритет охраны: изобретение патентоспособно (критерии статьи 1350 ГК РФ), исключительное право действует, а потому любая «переупаковка» согласия — недопустима. Производитель, напротив, демонстрировал доказывание «по чек-листу»: наличие публичной потребности, техническую готовность локализовать производство, расчёт вознаграждения, проект договорных рамок на уровне технико-экономического обоснования. Суду было важно видеть, что «чрезвычайная» лицензия не превращается в липовый пропуск для демпинга, а служит мостом к устойчивому выпуску препарата — с прозрачной оплатой прав правообладателя. Итог судебного цикла это подтвердил: механизм легитимен, решение — выдержано по форме, компенсация — подлежит выплате.

Для рынка кейс стал учебником по антикризисному патентному менеджменту. Во-первых, «безопасность» не означает произвол: если статья 1360 ГК РФ включена, значит, будет и проверка процедуры — уведомления, реквизиты решения, расчёт выплаты. Во-вторых, у правообладателя остаётся полный набор способов защиты: оспаривание процессуальных дефектов, проверка соразмерности, параллельные иски о пресечении иных нарушений по статье 1252 ГК РФ. В-третьих, для дженериков урок простой: «чрезвычайная» лицензия не заменяет комплаенс — следите за качеством, фармрегуляторикой и чистотой технологической документации, иначе патентный спор легко превратится в ещё и регуляторный.

Наконец, о роли специалистов. Там, где юристы спорят о букве статьи 1360 ГК РФ, на практику работает команда — от экономистов по роялти до патентных поверенных. Опытное патентное бюро умеет собрать доказательства «по полочкам», объяснить суду механику изобретения и выстроить цифры компенсации так, чтобы они не развалились в апелляции. А патентная компания, представляющая правообладателя, — отстоять ядро исключительного права и не допустить, чтобы «чрезвычайный» режим стал прецедентом для обесценивания патентной монополии в рядовых коммерческих спорах.

Этот спор — про баланс. Государство показало, что способно быстро включать инструмент защиты жизни и здоровья, не отбирая у изобретателя его право. Бизнес увидел, что в России существует предсказуемая процедура: закон задаёт коридор, суд — сторожит перила. А рынок патентных услуг получил проверку на профессионализм: в кризис выигрывают не громкие заявления, а методичность и уважение к кодифицированным правилам.